Мир - это самопознание воли.

   Согласитесь - было? - Было! Хоть однажды, а случалось: вы стояли один на один с чем-то великим, невидимым и всемогущим. И понимали - от принятого решения будет зависеть так много, что не вместит и долгая-предолгая жизнь. Ну?.. Рубикон бывает и по колено, а случается и городит путь огненным потоком лавы. И вы колебались, и виновато отступали прочь от маняще-неведомого - к размеренным будням, к застольным праздникам, к уютному чаепитию у телевизора в кругу близких, к несказанной радости простого и размеренного бытия.

   Что ж, какие упрёки? - право на выбор священно. А какого цвета кошки скребутся на душе - это уже сугубо личное.

   Всевышний скупо и, наверное, не очень справедливо роняет зёрна таланта на сердца и души, однако есть и особый дар, тот, что положен изначально каждому из нас, независимо от рода-племени. Всего лишь несколько минут в жизни, роковых, провидческих, манящих к бездне удали и вдохновения. Всего лишь несколько минут и один шаг до озарения. Но там, за горизонтом, иная жизнь и в суровости, и в нежности.

   В июне 1968 года хирург Николай Шматков принимал в Керчи своё первое судно. В трудовой книжке появилась запись "судовой флагманский врач", а до отплытия к берегам Антарктиды оставались считанные дни. Жизнь менялась так лихо и заманчиво, что чередование дней и ночей напоминало бурлескное мельтешение стекляшек в калейдоскопе. Погрузка медикаментов, ознакомление с санитарным паспортом, проверка оборудования - да куча всяких дел, в океане мелочей нет.

   Донецкий мединститут он закончил лишь год тому. Учился с такой жадностью, что каждое лето выкраивал месяц и уезжал в Москву - чтобы засесть в библиотеке и одолеть кипы редких медицинских журналов, проштудировать монографии и покопаться в книгах, которых в провинции, увы, нет. Это он называл отпуском. Остальные одиннадцать месяцев приходилось нещадно вкалывать после занятий, чтобы оплачивать жильё и хоть как-то пополнять скудный семейный бюджет. Это почти подвиг - стать студентом в двадцать пять лет, когда и дочурка Ирина только-только из пелёнок выбралась, и заводская льготная очередь на квартиру приближалась. Однако решился. Биография парня, что родился на хуторе Глинки Старобешевского района, складывалась непросто, порой тяжело, зато основательно и добротно. Мастером по ремонту швейных машинок он стал уже в пятнадцать лет. Четыре года отслужил на Черноморском флоте командиром отделения электриков, три года трудился электрослесарем на харцызском сталепроволочно-канатном заводе, все студенческие годы подрабатывал санитаром, поначалу на "скорой", а с третьего курса в онкологическом диспансере, где характер будущего доктора безусловно закаляется до булатного отлива, но может и сломаться.

   Такие счастливые, такие трудные, почти невероятные годы, но когда тебе вот-вот стукнет тридцать два, а за душой ни гроша и семья ютится в комнатушке родительского дома, надо всерьёз засучивать рукава. И молодой хирург, зрелый человек Николай Шматков решил податься на рыболовный флот. И на мир гляну хоть краем глаза, и семейный бюджет выправлю. А через два года поступлю в ординатуру и наверстаю в служебной карьере, ничего, управлюсь. Решение принято - и вот он в Керчи, фуражка с серебряным крабом, чёрный мундир с шевронами, начищенные до блеска штиблеты - моряк!

   И вдруг телеграмма - мамы больше нет, похороны завтра. Что ж, неделю назад он с трудом сдерживал слёзы, обнимая её в последний раз. Как врач понимал, что здоровье ненаглядной совсем неважное, как сын - упорно надеялся, что есть на белом свете и милосердие, и чудо, и высшая справедливость. Покидал Харцызск с тяжёлым сердцем, но поступить иначе не мог: решительный, волевой, жёсткий, энергичный мужик от принятых решений не отступает, сказал, что в семье скоро будет достаток, значит будет. Цель в жизни казалась простой и ясной: надо поработать в экстремальных условиях, состояться и выдвинуться. Шагнуть за горизонт, как писали тогда газеты.

   Похороны завтра... Если сесть в 16-00 агломератчик, что возит окатыши в порт завода им. Ильича, тогда успею. От Жданова (так звался в то время Мариуполь) на такси до Харцызска максимум три часа. Поездом всё равно быстрее не получится. Николай Павлович взял себя в руки, доложил капитану о чрезвычайной отлучке, привёл в порядок текущие дела и заблаговременно сел на рейсовый автобус, чтобы не опоздать к отходу судна.

   Что произошло далее - до сих пор теряется в догадках и сомнениях.

   Только отъехали, заглох мотор, но водитель успокоил: сейчас поменяю свечу и через пятнадцать минут будем в порту. Но и через сорок минут лишь конфузливо разводил руками, словно бабка зловредная пошептала, не заводится и хоть тресни!..

   Николай бросается наперерез попуткам, отчаянно машет рукой и опять какое-то наваждение: чтоб в те года и не тормознули моряку? - а не тормозят! А потом и вовсе словно вымерло шоссе, словно это багровое солнце над головой дало красный свет всему транспорту в Керчи. Чуть не грудью остановил легковушку, когда до четырёх дня оставалось семь минут. Совал деньги, бранился, умолял плюнуть на светофоры и гнать, гнать, а водитель, как назло, попался упрямый и педантично аккуратный по части вождения. Даже на угрозы не реагировал, ехал, будто на права сдавал.

   Когда бежал по пирсу, из алюминиевого колокола звучали сигналы точного времени, тогда ещё московского. Судно уже отваливало от причала, но разгон был что надо и Николай Шматков перепрыгнул бы эти три-четыре метра, вцепился б за поручни, но помешали ребята, что отдавали швартовые. Пока отбивался от доброхотов и показывал телеграмму, судно уже было далеченько. На катере разве догонишь, да где его взять тот катер?.. Его сочувственно хлопали по плечу и виновато прятали глаза, ведь следующий рейс только завтра.

   Он плохо помнит, как в прострации брёл вдоль причалов и даже не ругал себя - презирал, за час пешком можно было добраться до порта и не было бы сейчас этой позорной безнадёги. Алюминиевый колокол бодро трубил о трудовых победах советского народа, о небывалых победах науки, о стыковке "Восходов" в космосе; озабоченно комментировал положение в братской Чехословакии, где так называемая "пражская весна" обернулась гнусной контрреволюцией и безобразными выходками распоясавшейся интеллигенции... Эх, с Луной скоро установят регулярное сообщение, а пустить хоть одну пассажирскую "комету" по Азову - это, граждане, чистой воды барство.

   Очнулся у дальнего пирса, где заканчивалась выгрузка угольщика.

   - На Жданов не идёте? - без особой надежды окликнул капитана, что благодушно покуривал у трапа.

   - Если полчаса перекантуешься, можем захватить, - охотно откликнулся тот. Эх, шестидесятые-молодецкие, гагаринские годы, хоккейно-непобедимые. Люди друг дружке на выручку шли с такой охоткой, что сейчас и верится с трудом, неужели и впрямь так было? Действительно - оттепель. И Брежнева любили за доброту и улыбчивость, а Никиту поминали, как злого и сумбурного правителя. - Что, брат, припоздал на агломератчик? Бывает. Не тужи, к утру нагоним.

   Безвыходных ситуаций и впрямь не бывает, есть чувство безысходности, но это всего лишь чувство.

   В ту ночь не было ни сна, ни яви. Мысли путались и прессовались во что-то тягучее и плотное; мысли рождались и умирали как деревья, чтобы вызреть антрацитовыми сгустками энергии. Мысли, как и деревья, в принципе бессмертны. Деревья не умеют умирать от старости - их давят конкуренты, грызёт всякая живность, но в укромном уголке планеты они живут себе десятки тысяч лет. Мысли человека и есть его бессмертная душа, неуязвимая для всеядного времени.

   Утром его насторожил пристальный и чуточку изумлённый взгляд капитана. В смущении провёл рукой по лицу, даже оглянулся, может за его спиной из меотидского мелководья поднялся в одночасье сказочный Буян?

   - В батистовой сорочке с кружевами ты родился, парень, - наконец объяснил капитан, - затонул ночью твой агломератчик. Чёрт знает как просочилась вода в отсеки, а температура окатышей за семьсот градусов... Представляешь, какой котёл рванул?

   - А люди? - чужим, осипшим голосом спросил Николай.

   - Все заживо сварились. Там море кипело, что ты... Говоришь, и мотор заглох. Вот где твоя судьба.

   - Приедешь домой - свечку поставь в церкви. Бога может и нет, но это явление временное, Бог, он вернётся.

   Не то, чтобы он в ту минуту свято уверовал в нечто высшее и иррациональное, но перекреститься захотелось. И припомнилось, как двенадцать лет назад из-за обычной неразберихи и путаницы, он, совсем зелёный флотский паренёк прибыл вместе с прочими новобранцами на три дня позже намеченного срока. Севастополь был в шоке, в трауре, в скорби - накануне рванул и затонул в двухстах метрах от берега краса и гордость флота линкор "Новороссийск". Около семисот человек погибло. Ступить на его палубу Николаю Шматкову с товарищами не довелось. То ли Бог миловал, то ли судьба удачно поскользнулась на ровном месте?..

   В июне 1968 года и зародилось в душе хирурга Николая Шматкова смутное и мистическое прозрение: зряшной жизни не бывает, каждому полагается пройти свой путь и совершить то, что предназначено свыше. Пройти сквозь тернии печали и дебри дремучего невежества. По зыбучим пескам зависти. Миновать топи соблазнов. А цель у всех одна - состояться, как личность и достойно продлить род свой. Судьбою отблагодарить Провидение, что ниспосланы эти краткие и блаженные минуты земной жизни. Жизнь, как свеча, случайный сквозняк потушить может. Но порой и шквал ветра бессилен перед крохотным огоньком - и кто же высший судья?.

   Продлить род свой...

   Что ж, каждый из нас может припомнить кого-то из прабабушек и дедушек, чья духовная мощь сплачивала семью, сводила в род несколько поколений и понуждала верой и правдой служить добру и Отечеству. Наш корень, с гордостью говорим мы.

   Николай Павлович Шматков почти восторженно вспоминает свою бабушку Екатерину Христофоровну Храптович. Вообще-то звали её как-то иначе, наверное Кэтрин или может Катрина, потому что родилась она в 1858 году в Германии, раздробленной тогда на множество королевств и княжеств, и лишь в зрелом возрасте переселилась в в великую Российскую империю, где благодушно привечали тогда мастеровых и лояльных колонистов из Европы. Пустующих земель в Приазовье хватало и селились здесь бок о бок украинцы, русские, голландцы, греки, татары и немцы. Условие одно: чтобы хозяйство было крепкое и подати выплачивались исправно. Вот и Екатерине Христофоровне выпало стать крепкой малороссийской селянкой и вырастить на хуторе Глинки восьмеро детей. Неожиданный поворот в судьбе она встретила по христиански покорно и по-немецки педантично. Прожила свой век примерной женой, доброй хозяйкой и ничем не отличалась ни внешне, ни повадками от соседок, коих кликали простонародно Солохами, Явдохами и Горпинами. Именно век, потому что земной путь Екатерины Христофоровны оборвался в лето 1961 на сто втором году жизни.

   Самая младшая дочка Екатерины Храптович родилась уже в ХХ веке, и так случилось, что великая любовь свела её с хорошим человеком Павлом Шматковым, нежная, добрая любовь, но есть такое свойство у крови - резус, и когда он не совпадает у супругов, продлить род свой невозможно. Вернее - почти невозможно, потому что Господь даровал таки им одного сына, коего по настоянию бабушки и назвали Николаем. Чудом родился, а уж, чтоб вырос - об этом бабушка позаботилась особо.

   Крепка духом и телом была Екатерина Христофоровна, в трудах неутомима, жизнь вела суровую, размеренную, спокойную, а взбунтовалась и показала природный норов, когда ей стукнуло восемьдесят четыре года. В оккупированном германцами селе она была самой беспокойной и неустрашимой селянкой. Вступалась за каждого земляка, которого допрашивали в комендатуре по поводу комсомольского или колхозного прошлого. И вызволяла, вызволяла людей! Терпение немцев лопнуло летом 1942 года, когда Екатерина Христофоровна умудрилась освободить из-под стражи сразу несколько заложников. Тот день врезался Николаю Павловичу в память, как осколок. Ведь среди заложников была и его мать. Пятилетний хлопчик плакал у запертой двери и со страхом поглядывал на рыжего, невозмутимого фашиста, что прохаживался с примкнутым штыком вдоль сарая. А за дверью мама сквозь слёзы умоляла сына быстрее, быстрее бежать домой.

   И тут появилась бабушка. Сухая, высокая, властная, решительная. Что она высказывала тому часовому на чистейшем немецком языке - неизвестно, однако говорила так запальчиво, так убеждённо, так страстно, что солдат поначалу смутился, потом растерялся и даже пытался виновато оправдываться перед этой гордой и бесстрашной старухой, которую обязан был двинуть прикладом или запереть вместе с остальными саботажниками. А Екатерина Христофоровна наседала и наседала, и случилось почти что чудо: часовой огорчённой махнул рукой и отвернулся, а бабушка проворно отомкнула замок и освободила женщин, и свою дочь в том числе.

   Конечно, такого ей простить не могли; не спасло и безупречное арийское происхождение. Пятилетнему Коле довелось увидеть жуткую картину бабушкиного расстрела. Екатерина Христофоровна без единой слезинки в глазах стояла у грязно-белой известковой стены коровника и грозно, чуть ли не насмешливо глядела на приготовления расстрельной команды. Офицер уже поднял руку, чтобы солдаты вскинули ружья, как Екатерина Христофоровна вдруг заговорила. Как сейчас вспоминает Николай Павлович, она, скорее всего, ругалась на немецком языке. Ругалась язвительно, беспощадно, и вероятно очень едко, потому что вновь случилось чудо. Сначала прыснул один солдат, за ним другой, а через минуту германцы буквально давились от смеха и восхищённо били прикладами в землю. Хохотал и офицер, промокая глаза белоснежным платком. Не ожидали услышать среди степного раздолья Украины столь сочную швабскую похабель, которой баловали ещё их деды во времена франко-прусских войн, в славные времена Бисмарка и Мольтке.

   И бабушку отпустили! Строго-настрого что-то выговаривал ей напоследок весельчак-офицер, но судя по бабушкиным жестам, резкой, отрывистой речи и горделиво вздёрнутой голове, она отвечала неуступчиво. Почти заносчиво, может и смачно, кто знает?

   И не угомонилась. По прежнему бесстрашно заглядывала в комендатуру, если между оккупационными властями и селянами возникала напряжённость. Всё так же горячилась, доказывала, убеждала. Односельчане и уважительно, и по народному грубовато звали её за глаза "наша фашистка". А ёрничать в глаза никто бы не решился.

   Война с грохотом и плачем откатилась в прошлое и вновь потянулись тяжкие крестьянские года. Никаких наград Екатерине Христофоровне за бесстрашие и неуступчивость не полагалась, но и репрессий, как чуждый элемент германского происхождения она избежала и за то спасибо родной советской власти. Родилась она в царствование императора Александра Освободителя, пережила его сына и внука, выжила в лихолетье гражданской войны и Ленина со Сталиным тоже в гробу увидала. Может и Никиту Сергеича б перетерпела, но захотелось ей погожим летним деньком 1961 года наведаться в клуб и посмотреть новый фильм, которые к тому времени мало что стали цветными и яркими, но и чрезвычайно легкомысленными. "Тихий Дон", "Поднятая целина", "Хождение по мукам" - это же всё на её глазах происходило - к западу от Глинок лежат исконно запорожские земли, где и гуляли хлопцы батьки Махна, восточнее - владения донских атаманов Иловайских, Ханжёнковых. И красные кавалеристы Сёмы Будённого безобразничали в Глинках, и белые витязи генерала Деникина со шпицрутенами наведывались, и тачанки с чубатыми и хваткими хлопцами с гиканьем проносились по пыльным улочкам...

   В сумерках, когда возвращалась из клуба, угодила под колёса пьяного автомобилиста-лихача. И с ампутированными ногами прожила ещё две недели - жизнь такое счастье, что и за сто лет не надышишься.

   Так, что, корень у Николая Павловича весьма и весьма цепкий, жизнестойкий корень. При такой бабушке рохлей расти стыдно. Коля и рос в степном приволье диковатым и колючим чертополохом. Родители его были людьми тихими, размеренными и в единственном сыне души не чаяли и наказывать просто не умели. Одна бабушка Екатерина Христофоровна могла обуздать сорванца и загнать мокрым полотенцем под кровать. Как вспоминает Николай Павлович, никому и никогда он не позволял измываться над собой, даже на флоте с кулаками отстаивал свою самобытность, не взирая на чины и звания. А по тем временам это было ох как чревато, чтобы матрос с кулаками да на офицера или боцмана. Но когда ты чувствуешь свою правоту и ради чести готов любые жернова претерпеть, то и молодецкое ухарство прощается. Настоящий мужик себе подобного в заносчивом юнце уважает.

   Вот и получается, что кроме бабушки никто и никогда не осмелился поднять руку на Николая Шматкова. Та и с фашистами управлялась и с внуками строга была. Против отца с матерью ты может и строптив, братец, а наша закваска круче будет.

   Надо сказать, что Николай Павлович не только свою честь отстаивал до крайнего безрассудства, но и особую, личную точку зрения полагал краеугольным камнем жизни. Слушать и внимать собеседнику он может, однако решения принимает исключительно самостоятельно. Совет пусть и самого мастистого и авторитетного человека - всего лишь совет. Если ты крепок духом и природно даровит - это хорошо, это уместно.

   Исключения редки и до мистики судьбоносны. Летом 1959 года матрос последнего года службы Николай Шматков прибыл на побывку в родной Харцызск, куда десятью годами раньше переехали родители поближе к заводам-кормильцам. Следы войны окончательно стёрлись с улиц донецкого городка, а за что действительно стоит добрым словом помянуть нашего тирана Иосифа Сталина, так это за парки, которые он велел обустроить в каждом посёлке и городе, не взирая на все трудности послевоенного времени. Парк в пятидесятые годы - это такое чудесное место, что никакой Диснейленд не сравнится по эмоциональному воздействию на целые поколения. Среди более чем скромных хаток, щербатых улочек и чадящих труб с промазученными железнодорожными путями вдруг раскинулся на нескольких гектарах кусочек волшебной страны из любимого фильма. Звенят струи многочисленных фонтанов, подсвеченные цветными лампочками, белеют среди зарослей сирени и акации гипсовые статуи шахтёров, металлургов и мускулистых физкультурниц с одинаково одухотворёнными лицами. На каждой аллее гудит, как улей фанерный теремок, где на разлив и молдавское вино и "столичная" водка, и "жигулёвское", а на закуску и холодные ломти жареного азовского судака, и дальневосточные крабы, и бутерброды с печенью трески да с дорогущей икоркой...

   Кроме парка с танцплощадкой и ДК с кинозалом развлечений никаких. Если с друзьями пришёл - в бильярдную или ресторанчик пожалуйте, с девушкой можно культурно в планетарии посидеть (скучно, зато темно!) или кружить бесконечно в лиловых, дурманных сумерках вокруг пруда, в котором с утра до позднего вечера плещутся мальчишки.

   Вот таким расчудесным июньским вечером и встретил матрос Николай Шматков свою половинку, ту единственную девушку, без которой вся твоя мужская силушка, талант и мощь - прахом пойдут, скудно лягут мимо борозды.

   Поначалу конечно снисходительно отнёсся к предложению товарища познакомиться с его сестрой. Ещё бы! Один клёш на флотских суконных брючатах сорок сантиметров в косом срезе! По Графской пристани разочек прошвырнуться с дружком - словно уборочная машина прошла. Чего уж говорить об аллеях родного, но такого захолустного городка. Подковочки на ботинках чудовищную искру бьют, смолистые бачки фасонисто подбриты, бляха на широком поясе как прожектор на флагмане слепит. Да к такому парню за пять суток на знакомство записываться надо, за счастье почитать...

   Ну, счастье и получилось. И до серебряной свадьбы душа в душу прожили, и к золотой тем же курсом следуют.

   К сестре друга, которую звали Таисия он и вернулся после службы. Пометался-пометался и быстро смекнул: судьба. А с судьбой у Николая Шматкова отношения всегда были паритетными.

   Таисия и стала той женщиной, чей настоятельный и неожиданный совет Николай Павлович не только выслушал, но и последовал этому совету, что в его жизни случалось не часто. Кстати и число людей, которые бы горячо поблагодарили Таисию за то, что убедила мужа стать врачом, наверняка потянет на население небольшого городка. Уж такого, как Зугрэс точно: ведь количество операций - и зачастую уникальных! - которые провёл хирург Николай Шматков приближается к десяти тысячам.

   Высшее образование в те годы порой вменялась по разнарядке. Остро не хватало специалистов в поредевшей после войны стране и потому с желаниями молодых людей, бывало, и не церемонились. Автор этих строк вспоминает рассказ отца, как летом 1945 года их миномётную роту выстроили на плацу и какой-то штабной полковник строго спросил молодых солдат, коим повезло и они лишь краешком жизни зацепили ту страшную войну, весенними месяцами победными зацепили, - кто желает учиться в соответствующем заведении и получить нужную для народного хозяйства специальность - выйти из строя! Отец подумал-подумал и шагнул вместе с приятелем. Когда палец высокого полковника уткнулся в его пилотку, он услышал приказ: "Этого в теплотехники, Таганрогский котлостроительный техникум, выполнять!" Так и складывалась судьба. И замелькали спустя четыре года городка, стройки, объекты.

   В начале шестидесятых то же самое происходило куда либеральнее. Молодого перспективного электрослесаря Николая Шматкова пригласили в профком и поинтересовались, как у него дела в вечерней школе, не желает ли по рабочей разнарядке поступать в институт, что даёт немалые льготы абитуриенту? С вечерней школой у Николая было всё в порядке, в четырнадцать лет он кое-как домучив семилетку пошёл трудиться, а спустя десять лет почувствовал вдруг острое желание учиться дальше, серьёзно учиться, основательно, в охотку. Созрел наверное.

   - Нормально со школой, думаю экстерном сдавать на аттестат. А в какой институт направления, в политех, на заочный?

   - Нет, в этом году только в медицинский. Рискнёте?

   Он опешил, даже рассмеялся. Любой трансформатор или электродвигатель он приведёт в исправное состояние и руки и голова лежат к этому делу, четыре года на флоте электромехаником прослужил, даже отделением технарей командовал и вдруг бросить всё и в медицинский, на стационар? Чудно. Двадцать пять лет всё же не восемнадцать, у Николая уже и семья, и дочурка родилась, и очередь на квартиру движется...

   - А вы посоветуйтесь с родными, не спешите.

   Спустя сорок лет Николай Павлович признаёт: сам бы вряд решился на такой кульбит в судьбе, хотя уже твёрдо решил стать инженером, но горячность жены была столь бурной, неожиданной и даже пылкой, что он уступил и взял путёвку. Таисия сама с детства мечтала выучиться на медика, а не сложилось, не удалось. Но женские мечты, что облака - ветру уступят, но где дождём, где градом выпасть сами решают упрямо.

   Вот как бывает в жизни. Никому не уступал Николай Шматков, запасных путей не признавал в жизни, лишь двум женщинам покорился. Одна дала ему характер и мужество, а другая направила на путь истинный. Не зря говорят: Бог троицу любит. В 1971 году третья женщина, профессор мединститута, посоветует хирургу Шматкову, он только поступил в ординатуру, заняться практической лимфологией. Совету он последует без особого энтузиазма, из чистой вежливости, но с привычной основательностью. И, просидев всего один день в библиотеке, вдруг загорится - моё!