но неустанным трудом и даже насилием над собой

достаются творческие дела человеку.

А.А. Ухтомский

   Как ни странно, но практическую лимфологию ещё тридцать лет назад можно было сравнить с Диким полем, с бескрайней и загадочной степью, куда изредка наведывались смельчаки одиночки, чаще чумаки и охотники, нежели пахари.

   Николай Павлович охотно признаёт, что научные идеи вызревали несколько лет, прежде чем он решился оперировать по своим методикам, но амбиции захлестнули сразу: он почувствовал, что может стать первопроходцем, открывателем новых земель, а в конце ХХ века такой шанс дорого стоит. Даже просто шанс. Если уж электрон неисчерпаем, что говорить о самом загадочном существе на планете - о человеке?

   Может и не зря так жестоко, так избирательно милостив к нам Всевышний?..

   Когда в страшную Варфоломеевскую ночь обезумевшие фанатики резали ни в чём неповинных людей на улицах Парижа, едва ли ни единственный уцелевший гугенот склонился над умирающим адмиралом Колиньи. До сих пор не ясно, отчего люди герцога де Гиза не прикончили этого непреклонного еретика. Он уцелел и его имя золотом вышито на скрижалях Франции - Амбруаз Паре, королевский лекарь. Именно он в разгар битвы под Като-Катрези рискнул наложить на огнестрельные раны воинов повязки, смоченные мёдом и розовым маслом. В это трудно поверить, но и сто лет спустя после Рафаэля, Леонардо де Винчи, Микеланджело и Фрэнсиса Бэкона в огнестрельные раны заливали кипящее масло. Рыцари тысячи гибли от болевого шока, но медики с пеной на губах доказывали, что воины умирают от гибельного действия "порохового яда" и лишь кипящим маслом возможно продезинфицировать рану.

   Амбруаз Паре отважился усомниться в познаниях досточтимых академиков и предложил свой бальзам. Он действительно прошёл окровавленными улицами Парижа в ночь Св. Варфоломея и уцелел. Трудно исчислить скольким людям он спас жизнь, но в роковую минуту и его жизнь была прикрыта высшей десницей.

   Похоронив мать, Николай Шматков вернулся в Керчь и уже через несколько дней его судно проследовало Босфором и устремилось к Гибралтарскому проливу. Флагманский врач жадно вдыхал солёный ветер странствий - уж простите за избитую фразу - но он действительно до безрассудства впитывал экзотику затридевятьземелья. В шторм пытался высадиться на шлюпке на пустынный и загадочный берег острова Южного Георгия; пренебрегая всеми инструкциями, долгими часами в одиночку бродил по улочкам Гибралтара, Стамбула и Лас-Пальмаса; по детски мечтал и фантазировал за столиками кофеен Туниса и Марокко. Ему строго указывали на эти проступки и грозили списать на берег, родной естественно. Но уже в следующем порту любопытство опять брало верх и доктор забирался в чёрт знает какие глухие закутки и руины древних крепостей. Ведь именно здесь дрались на шпагах, строили безумные прожекты и просаживали цехины на девиц и бургундское герои Александра Дюма, Жюля Верна, Артура Конан-Дойля. Доктора снова отчитывали, песочили, порой оскорбляли, однако до оргвыводов не доходило. Циркуляр циркуляром, но толковый и решительный судовой врач в океане на вес золота. Инструкции Минздрава тяжелы, как железобетонные плиты, но когда на другой чаше незримых весов лежит человеческая жизнь и до ближайшей клиники тысячи миль, вспененных ревущими сороковыми, далеко не каждый хирург решится оперировать на грани дозволенного и возможного. Николай Шматков не пасовал и каждый раз свершалось чудо: операция, проведенная в невозможных, сверхрискованных условиях завершалась благополучно.

   В океане, как и в тайге, свои законы. Беда налетает шквалом, на раздумья порой остаются считанные минуты.

   Случалось так, что оперировать надо было срочно, немедленно, а до ближайшего порта три-четыре дня ходу. Методика операции известна и отработана, да вся загвоздка в том, что требуется четыре пары рук, без медицинской бригады никак не управиться. Не станем уточнять, в каких выражениях капитан ставит задачу перед флагманским хирургом, но представьте глаза моряков, в которых сгустками запеклась и боль, и надежда, и вера, что доктор непременно совершит чудо. Обязан, братишка, уж извернись как-то...

   И Николай Павлович посылал к чёрту все инструкции, прогонял через баню буфетчицу, парочку самых отчаянных матросов с тёмным одесским прошлым, обряжал их в стерильные халаты и приставлял к операционному столу - ассистируйте! Все объяснения - по ходу. Разумеется, хорошо бы в таком случае вскрывать полость, имея в подручных интеллигентного, образованного человека - того же старпома, к примеру, идеологически подкованный, опытный моряк - да крови боится, не выдерживает этой беззащитной и молящей пульсации вскрытой брюшины. А морячки ничего, выстояли с пинцетами, тампонами и зажимами. Даже любопытно комментировали ход операции, давая отчасти дельные советы, что желательно б усовершенствовать в утробе закадычного дружка, с которым плавают не один год.

   И ведь вытащили парня, более того - когда возвращались в Керчь уже и на вахту заступил. Даже шутил, что с Антарктиды через тот свет вернулся, бывает.

   Или ещё, есть такая романтическая фраза - ревущие сороковые. Это когда ветер дугой гнёт мачты, а по океану катятся валы высотой с шести-семиэтажный дом. Беда подступает, как всегда - откуда не ждёшь. Одного из рыбаков буквально сплющило грузовым лифтом, пока дышит, но, если доктор срочно не прибудет на судно...

   - До сих пор пытаюсь вспомнить ту ночь и не могу поверить, что-то не сон, причём самый кошмарный, - удивляется Николай Павлович. - Доставляли меня в специальной спасательной голландской шлюпке с колпаком из плекса. До сих пор я подтрунивал над ребятами, которых мучают в такой окаянный шторм приступы морской болезни, но тут и самому дурно стало. То выше мачт взлетим, то в бездну провалимся. Ребята на вёслах совершили невозможное - приблизились к борту и ухватили швартовый. А что дальше? Как высадиться, когда амплитуда бросков вверх-вниз десятки метров? После нескольких попыток, честно скажу, я уже был никакой. А ведь четыре года отслужил на флоте и задних сроду не пас. А тут едва не скис. Страшно, страшно было, когда обвязали меня концом вместе с хирургическим чемоданчиком и, выдернув из шлюпки, стали выбирать канат. Какой-то провал случился, потому что как очутился на палубе и не помню толком. Очнулся уже в медицинском отсеке. Глянул на изувеченного парня и опять дар речи потерял. Его этим лифтом покромсало, как... как тупыми ножницами. Кожа с груди буквально на череп содрана. Все сосуды передавлены, как дышит - непонятно. Собирал его, находясь практически в прострации, а шторм крепчает и крепчает... Ничего, две недели от парня не отходил и, представьте, выходил. Может после того случая и пришла какая-то непоколебимая уверенность: спасать человека нужно в любом случае и при любых обстоятельствах. Исключений быть не должно. Надежда умирает последней, а хирург обязан хвататься за ниточку пульса и после того, как этого пульса уже нет. Ни о каком риске и не думаешь, когда проводишь в океане безнадёжную операцию - борешься за жизнь и, как правило, побеждаешь. Значит, это высшее правило?.. Был бы поэтом, так бы и написал: спасать всегда, спасать везде, до дней последних донца. Спасать - и никаких гвоздей - вот лозунг мой и солнца. Но за поэтами не поспеешь, потому скажу так: бойтесь проспать жизнь. И свою, и чужую. Наслаждайтесь работой, мечтами, любовью, творчеством. Утомляйте начальство одним своим бодрым видом!..

   Примерно в те же годы ещё один врач из его поколения засадил в человеческий глаз стеклянный хрусталик и вернул человеку зрение. С точки зрения инструкции - чистое безрассудство. Хулигана, конечно же повязали, отвели в камеру и напомнили, что в стране Советов всякое покусительство на органы и члены граждан возможно лишь при наличии соответствующего циркуляра. Выйдет решение ЦК КПСС об имплантации в органы зрения чужеродных тел - тогда хоть чёрта в глаз всаживай, грамоту получишь и премию!.. А так, извиняй, доктор Фёдоров, это самая что ни есть уголовщина. А что слепой видеть начал, так это не аргумент, чтоб ниспровергать авторитеты. Это хорошо, что у тебя есть идеи, но внедрять их надо законным - бумажным путём, а потом уже хирургическим.

   Доктор Святослав Фёдоров кивнёт, покается, но, вернувшись в клинику, выразится цветисто, ёмко, чисто по-русски и продолжит оперировать, хотя и нелегально. Через несколько лет его признает весь мир. А победителей судит лишь молва, особа языкатая, сварливая и беззубая.

   Разве мог предположить тогда флагманский хирург Николай Шматков, что спустя десять лет всемирно уже известный академик Святослав Фёдоров будет внимательно слушать его доклад на Всесоюзной конференции онкологов, а потом пригласит донецкого врача в свой кабинет и попросит ещё раз изложить основные тезисы столь необычного трактата о лимфологии. В присутствии учёных из других стран, принимавших участие в работе конференции. Академик Фёдоров потому и был (увы, был) Фёдоровым, что умел сходу различать самородные крупицы нового в огромных отвалах кропотливой и рутинной повседневной работы. Пожалуй, он косвенно помог Николаю Павловичу перевернуть одну из самых сложных страниц в его научной да и житейской биографии. Спустя два месяца в Зугрэс приехали два молодых хирурга из федоровского института для стажировки и овладевания перспективными методиками. Интерес к лимфологии рос во всём мире, золушка медицины постепенно превращалась в принцессу. Согласитесь, для небольшого городка - это событие, когда на стажировку приезжают столичные доктора из престижнейшей клиники. Начальство по прежнему косо поглядывало на самодеятельные изыски упрямого и строптивого заведующего хирургическим отделением, однако прикрикнуть или “не пущать” уже не смело, остерегалось, Бурчало и негодовало донецкое начальство, что у “этого Шматкова” появились высокие столичные покровители, но и соглашалось, скрепя сердце, - да, не просто настырен, но и талантлив, что, впрочем, не даёт ему права своевольничать и нарушать инструкции непогрешимого Минздрава.

   Самое парадоксальное заключается в том, что трудно найти более ревностного сторонника служебной инструкции, чем доктор Шматков. Только он к циркуляру относится вдумчиво и предпочитает неуклонно выполнять его на деле и видит суть документа прежде всего в заботе о пациентах. Для руководства куда важнее отчётность, зачастую и дутая, и откровенно липовая. И не потому что в руководящее кресло порядочному человеку не пробиться, как раз нет, - а потому что в условиях тотальной и бездумной бюрократизации всея и всего, начальник любого ранга – заложник шестерёнчатой административной махины. Прежде всего она обслуживает саму себя, так устроена: а потом уж обращает снисходительный взор на страждущих и прихворнувших.

   А таланту, первопроходцу никак не обойтись без простора, научного размаха и выверенного риска. Вот и поставьте себя на место главного врача. В крохотной подведомственной больничке производят неслыханные операции, о проделанный работе хирург отчитывается в Москве, а за опытом к нему наезжают со всего Союза, таджики и камчадалы – и те наслышаны об успехах доктора Шматкова. Ну, а случись что – кому отвечать?.. То-то!

   Впрочем, в конце шестидесятых Николай Павлович и предположить не мог, что вскоре станет видным учёным и жизнь потечёт совсем по другому руслу. В те годы он жадно набирался драгоценного опыта, работал рисково, мощно, самозабвенно и мечтал о собственной квартирке, о таком долгожданном житейском уюте, о своём угле. Четвёртый десяток уже разменян, дочь подрастает, а эти желанные тридцать-сорок квадратных метров в пятиэтажке (тогда ещё не “хрущобе”) остаются и остаются чуть ли не несбыточной мечтой. Обидно.

   И вдвойне обидно, потому что молодой доктор уже успел пусть и краем глаза, но взглянуть на мир. Рыболовецкие суда заходили в различные порты и червячок сомнения всё чаще грыз и грыз душу праведного коммуниста Шматкова: а всё ли ладно в советском королевстве, порицать и критиковать которое всем нам было в то время строжайше запрещено. Правда, уже не под страхом смерти, но и шесть-восемь лет лишения свободы или постановка на учёт в психушку тоже неслабо.

   Там, “за бугром”, люди жили как-то иначе. Вроде и те же заботы о хлебе насущном, но отсутствие послаблений и эфемерных льгот настраивало каждого на серьёзное отношение к труду. Работа с гулянкой не совмещалась априори. Зато в быту мелких радостей и всяких благ куда побольше. Города чище, магазины несравненно богаче, граждане раскованнее, да и поэлегантней наших. Даже простой, не шибко учёный человек может позволить себе куда больше, чем советский инженер или толковый доктор.

   Николай Павлович тогда ещё верил, что всё это досадные упущения и временные трудности. Вот-вот напряжёмся ещё разок и окончательно закрепимся на лидирующих позициях.

   Что желанное выдаём за действительное, конечно же догадывался, но сердце куда упрямее здравого рассудка.

   И он старался просто и жадно впитывать мир таким, каким он есть на самом деле. Что ж, причудливый, не слишком справедливо устроенный, прыткий, деловой, порой жесткий и равнодушный, но всегда прекрасный и неповторимый. И ещё единственный, другого ведь нет.

   Наступило золотое десятилетие Союза. Мы вовсю соперничали с Америкой, непрерывно возводили заводы: спускали со стапелей уникальные атомоходы, яростно, не щадя людей, штурмовали космос – и всё это привносило в общество изрядный заряд оптимизма, граничащего с легкомысленным беспечием – что там будет завтра? – ах, бросьте, хуже не будет, это уж точно. Тоска о тех стремительных и весёлых днях навеки застыла в глазах стариков нового тысячелетия. Сейчас жить интереснее, зато куда сложнее, тогда было и проще, и надёжнее и не чувствовалось, будто мы изгои или слабаки в этом мире. Тогда мы были уверены в своих силах, а сейчас, словно застыли в нерешительности на вечном перепутье. Кто-то смело подался вперёд и не видать уж старых друзей, то с ветерком пронесутся мимо на роскошном лимузине, то загорают где-то в Турции. Тогда мы все были разом, а сегодня чуть не каждый второй страдает от одиночества и непонимания. Тогда мы были, пусть и советский, зато народ, а сегодня разбрелись по национальным особнячкам, дачкам, а то и сараям.

   Вот это драгоценное качество и роднило тогда скромного провинциального хирурга и блестящего столичного профессора – оптимизм! Та же лимфа для любого социума, Жажда деятельности, подкреплённая весёлой надеждой и ничем неоправданной, но всё же уверенностью, уверенностью в своих силах, в завтрашнем дне, да и сегодняшний ещё надо дожить и подогнать текущие дела.

   Правда, безвольных и бездеятельно-плывущих по течению, тогда становилось всё больше и больше. Угрожающе больше. А таких неистовых тружеников, как московский академик Святослав Фёдоров и донецкий хирург Николай Шматков уже катастрофически не хватало. Жажда деятельности – самый универсальный бальзам для государства и общества. Слабых и должно сносить в сторону: прочь от стремнины, но сильный обязан держать курс. Если власть противится живительной энергии талантливых одиночек – эта власть обречена. Непременно обречена, ибо это вздорное и самобытное меньшинство всегда право. Абсолютно право. Так несправедливо устроена общественная жизнь. Сто человек рубят дерево, тащат его за сто вёрст и проливают сто потов, чтобы произвести из древесины сто амбарных книг, а один-единственный умник заявляет: всё делаете не так, не по уму – и он, как это ни противно, - он прав!

   Столичного профессора и донецкого хирурга объединял тогда принцип воли. Смириться, махнуть рукой и притерпеться к объективным обстоятельствам они никогда не могли. Их нещадно тузили порой, оскорбляли, старались не замечать, а то и угрожали гонениями и ссылкой. Выстояли. Слава богу – выстояли. Жили по разному и в разных городах, но результат практически один: и тот и другой создали и построили собственные уникальные клиники и напомнили миру, что при никудышней и пропащей власти народ в державе окончательно не переводится и при немалой нужде духом не падает.

   Махина транснационального концерна “Микрохирургия глаза” и небольшая, по европейски изящная клиника Центра лимфохирургии в скромном Харцызске – вроде бы разный масштаб, несопоставимые параметры деятельности, но принцип один – принцип воли.

   А что доктора Н.П.Шматкова прежде оценили и признали в далёких странах, а не в родимых ситчиках – так это не его, а наша беда (что, увы, аукнулась) и заморочка вечная. Нет, мол, пророка в отчинах, не видать. Бог с вами: вздохнёт кто-то на небе, живите, как можете.

   Вот и живём, с вечной надеждой на лучшие времена.

   Когда после шестимесячного плавания возвращаешься на Родину, всё кажется таким родным, правильным и замечательным, что даже на убого-помпезную советскую прессу набрасываешься с жадностью. Почти готов ВАЗ, надо же?.. Красноярская ГЭС запускается, самая мощная в мире... какой-то БАМ решили прокладывать... Боже, сколько перемен, а?..

   В кинотеатрах новая комедия Гайдая "Бриллиантовая рука". А в Донецке построили здание цирка - красотища, гнутый купол, не здание - полёт. И гастроли московского цирка, и на манеже Юрий Никулин, уже легендарный, уже "бриллиантовый". А дочка растёт - дух захватывает, куда ж так быстро? - хоть в цирк успеть свозить, пока девчушка, пока ещё в глазёнышах наивный и восторженный блеск - папа вернулся! - в немыслимо роскошной морской форме, с кучей подарков, такой загоревший, огромный, уверенный в себе, непобедимый.

   Хорошо всё же дома, на Родине. Сидеть в новеньком цирке, от души хохотать, глядя на безумно смешного Никулина. И шепотом рассказывать дочурке, похрустывающей шоколадом, что совсем недавно он сам бродил по тем улочкам, где заблудился Семён Семёнович, герой Юрия Никулина, и где он так удачно поскользнулся на банановой кожуре. А приплыли они в тот город от островов, что лежат на 37 параллели, эх, мала ещё дочка, не читала "Дети капитана Гранта"...

   "Бриллиантовую руку" снимали, конечно, в Ялте, а не в Стамбуле и герои Жюль Верна никогда не покидали страниц великой книги, но жизнь чем и хороша, что между реальным и иллюзорным разницы почти что нет. Нельзя жить без хлеба, но и без мечты тоже никак не проживёшь. Мы просто обязаны придумывать свою жизнь и принимать на веру волшебство, иначе как? Любовь тоже иллюзия и волшебство, но кто усомнится в её реальности?

   Никулин покоряет публику, а оркестре цирка стучит на барабанах задумчивый и острый на язык паренёк - Миша Генкин. Его меткие фразы сражают публику не хуже гэгов великого клоуна, а многие уже пробились на страницы "Литературки", которой зачитывается страна. "Стояла тихая Варфоломеевская ночь". Это каким же чудаком надо быть, чтобы измышлять такое, грохоча по литаврам и барабанам, пока Никулин укладывает зрителей в штабеля?..

   Николай Павлович усмехался, почитывая такие фразы, но внутренне был не согласен. С каждым годом ему всё интересней и интересней становилось жить. Да, детство было далеко не зажиточным, молодые годы прошли в трудах неустанных, порой тяжких; более-менее нормальную зарплату стал получать лишь разменяв четвёртый десяток. Квартирой давно пора обзавестись, какой-никакой должностью. Зато его буквально захлёстывал азарт, мальчишеское самоуверенное предчувствие, мол, самое крутое всё ещё впереди, упорно не выветривалось из головы, а в смоляных кудрях уже и серебряные иголочки мелькнули. Однако он искренне недоумевал, отчего так унылы, бездеятельны, безынициативны люди? Отчего в моде пессимизм, ёрничество, новое декадентство, ей Богу. Да какая к чёрту "Варфоломеевская ночь"? - работать надо!

   Возвращение к цивильной, сухопутной жизни было непростым. В центральной больнице Харцызска Николай Павлович довольно быстро завоевал не только авторитет, но и титул опального хирурга. В систему, где царит циркулярный дух и незыблемо показное благополучие статистических данных, он вписывался неважно. Его раздражала искусственно зауженная специализация врачей. Пациента порой неделями и месяцами гоняли по клиникам и профессорам, и едва не каждый охотно перекладывал ответственность на коллегу. Отклонение от утверждённых методик почиталось нарушением этических норм. А что здоровье пациента случалось отступало на второй план, так извините, у нас порядок, у нас государственное учреждение, а не экспериментальный институт. Да, порядок бьёт класс, зачастую ногами и очень больно.

   А начальство раздражалось, когда рядовой хирург во время ночного дежурства решался проводить достаточно сложную операцию, не посоветовавшись лишний раз с вышестоящими товарищами, не подстраховав себя и коллектив консультацией специалиста из областного центра. Куда он рвётся, этот Шматков, подсиживает, что ли? И вообще много мнит о себе.

   Дела давно минувших дней, многое быльём поросло за тридцать лет. Однако замечу, что в новенькой, великолепной больнице Харцызска, построенной по госпитальному проекту, в те годы собралась чуть не когорта замечательно молодых и замечательно энергичных, талантливых врачей. Отчего же они все разъехались, разбежались, разлетелись их весьма приличного городка?.. Отчего не прижились?

   Хирург Шматков поступил здраво. Чтобы говорить с оппонентами на равных одной репутации дельного врача мало. Нужно иметь вес и кой-какие регалии, скажем так. Николай Павлович уходит из центральной больницы в зугрэсовский филиал, где заведует крохотным хирургическим отделением в старом, обветшалом здании. Одновременно поступает в ординатуру родного Донецкого мединститута. Что ж, отчасти старшие товарищи и правы: в тридцать пять лет пора остепениться в прямом и переносном значении этого слова. Но диссертация не может быть самоцелью, для талантливого и неравнодушного человека куда важнее нечто иное - стезя! Каждый вкладывает в это слово свой смысл. Бережно, любовно вкладывает, словно ребёнка в колыбель опускает. И это хорошо, это правильно - лишь бы он был этот смысл.

   В ординатуре хирургу Шматкову предложили тему научной работы, связанной с лимфологией. Неожиданное предложение поступило от уважаемого профессора В.А.Михайличенко, и так сразу решительно отказаться от не слишком привлекательной темы Николай Павлович не решился. Лимфология уже лет сто имела статус молодой науки и её откровенно называли "непаханой целиной". Здравый смысл подсказывал, что такими вещами надо увлекаться со студенческой скамьи, если нацелен на аспирантуру и есть перспектива зацепиться за тему в солидном НИИ. Ведь наука барышня капризная, особенно по нынешним временам и без шелков и жемчугов в свет не выезжает.

   Николай Павлович поработал в библиотеке, скрупулёзно расспросил опытных донецких коллег и очень удивился, когда выяснилось, что лимфологи не просто целина - это самый настоящий затерянный мир. Доктор Шматков слишком азартный и самолюбивый человек, чтобы отказать себе в таком удовольствии, как погоняться за жар-птицей. И сразу возникла уверенность - поймаю! такой горячий степной характер, по хуторскому завзятый, с привкусом хмельного мёда и лихого азовского ветра.

   Он берётся за тему, когда браться, собственно, не за что. По пальцам можно пересчитать тех медиков, что пытались проникнуть в "дренажную систему" человеческого организма. Лимфососуды сами по себе тонюсенькие, порой тоньше волоса, сочится по ним лимфа, почти что обычная водица, выводит из тканей продукты нарушения обмена веществ и омертвевшие клетки. И пытливый ум хирурга Шматкова практически сразу сгенерировал идею: лимфосистема чертовски универсальна, пронизывает все клетки организма, а если попытаться ускорить процесс очистки и продвинуть по этим микроскопическим сосудам лекарства в самый очаг болезни?..

   Угу, легко сказать. Сто лет это пытались проделать медики Чехии, Германии, Англии и Соединённых Штатов. Результаты более чем скромные. Как есть целина - и даже дебри.

   "Можно выдумать любую теорию, но факта не выдумаешь", - иронически обронил когда-то великий И.Павлов. Фактов, связанных с лимфообращением было много, но теория откровенно пробуксовывала. Да, воистину бескрайнее поле деятельности для толкового и напористого врача, хватило б терпения, настойчивости, да и искра Божья не помешает.

   Что ж, берём карандаш, бумагу и начинаем выстраивать факты в боевой порядок. До сих пор лечение лимфосистемы проводилось исключительно консервативным способом - кололи антибиотики, ставили новокаиновую блокаду, если нагноение лимфоузлов принимало лавинообразный характер, - естественно, хирургическое вмешательство. Негусто. Иная простота хуже воровства.

   Через месяц карандаш в руке Николая Павловича стал подрагивать, как лоза в руке поисковика. Он почувствовал рудную жилу, ключевую воду почувствовал. Ух, какие ж это счастливейшие минуты в жизни - об этом ведают лишь истинные первопроходцы.

   Возможно, это совпадение, но карандаш он чинил на газете, в которой синтетически-бодрым тоном возвещалось, что тысячи юношей и девушек съезжаются со всех концов Союза в украинское Полесье, где будет возведена самая крупная в мире атомная электростанция. Разумеется, Николай Павлович и предположить не мог, что с помощью всего мира эту кошмарную станцию будут через двадцать пять лет траурно закрывать. Что город юности, город счастья, город будущего - Припять, станет мёртвым городом - Зоной, уже предсказанной и описанной братьями Стругацкими.

   Правда доктор Шматков, как и все образованные люди в то время читает "Литературную газету", со страниц которой порой и прорывается тревога и опасение, и даже предостережение. далеко не все учёные согласны с выбором промплощадки и в завуалированной форме намекают на существенные недостатки в конструкции самых мощных в мире и, главное, самых дешёвых ядерных реакторов типа РБМК. Но окончательные решения принимаются не на академических и технических советах - нет, в тиши совсем других кабинетов, а общественное мнение в стране Советов или откровенно игнорировалось, или насильственно формировалось в уродливой пропагандистской форма.

   И ещё в той газете промелькнула заметочка о международной конференции, посвящённой охране окружающей среды. Отмечено, что в некоторых регионах земного шара наблюдается стабильное превышение выбросов диоксинов, серы, свинца и других токсических веществ. Меры будут приниматься, но в общем и целом у нас всё хорошо, всё спокойно, ладненько. Всё под строгим контролем и учётом.

   Доктор Шматков вряд ли предполагал в те дни, что всего через несколько лет он будет желанным и званным гостем на подобных симпозиумах и конгрессах. Что в Москве, Сан-Франциско, Нью-Йорке, Дели и Брюсселе учёные мужи будут внимательно слушать его выступления и приглашать к сотрудничеству.

   Да нет, об этом он не мечтал - некогда предаваться грёзам. У него есть конкретная и архитрудная цель: проникнуть в зашлакованную лимфосистему человека, поражённого серьёзным недугом. И проникнуть - это только первый шаг. Интуитивно он уже ощущал, что сделает и второй, и третий, и следующий...

   Чернобыльская АЭС, КаМАЗ в Набережных Челнах, БАМ - последние великие стройки страны Советов. Экономика стремительно выдыхалась. Даже проведение скромной Московской Олимпиады потребовало колоссального напряжения сил. Экономили даже на горняцких тормозках, консервировали строительство жилых домов. С точки зрения экономики Советский Союз всё более напоминал старого, больного человека, которого заставили месить ногами глину под проливным дождём. Койко-места в больницах не пустуют и часа. Пенсионеры выглядят убого и жалко, их здоровье в плачевном состоянии.

   Но до них ли, когда маховик политических авантюр раскручен до опасного предела? Куба, Вьетнам, Ангола, Эфиопия, Ближний Восток и, наконец, Афган - конечная, приехали!.. Длиннющие очереди за молоком и хлебом, домашние кладовки, забитые солью, спичками и консервами... бесконечные хвори, полунищенские зарплаты - общественная система была зашлакована. К сожалению, намертво и лживо.

   До краха ещё лет пятнадцать, а в средине семидесятых внешне всё выглядит более-менее прилично. Хотя студентам на лекциях уже начинают говорить правду: кризис неизбежен и искать выход из непростой ситуации придётся именно вам, ребятам, рождённым в пятидесятые.

   Доктору Шматкову не до политики. До зарезу надобно произвести капитальный ремонт в отделении. Да и забрезжил свет в начале микроскопического тоннеля, что зовётся лимфососуд.