Бернард Шоу

   Харцызск, наверное, везучий город. Так сложилось, что вокруг железнодорожных станций Харцызская и Иловайская, расположенных на ветке Харьков-Таганрог, и вокруг первенца ГОЛРО, селились преимущественно инициативные и энергичные люди. Они построили три огромных завода и несколько маленьких, две электростанции, заложили рентабельные шахты и наладили пригородное сельское хозяйство. Энергетики, металлисты, горняки, машиностроители, железнодорожники, учителя и врачи составляют абсолютное большинство социально-активного населения. Возрождается и купечество, наполняя прилавки долгожданными товарами. Потешные полки челноков уверенно превращаются в самую предприимчивую и зажиточную часть общества.

   Многие донецкие городки захирели в конце века, беспощадно и печально старятся среди порушенной Степи, хиреют, выбрав уголёк из старых шахт и не заложив ничего взамен. А Харцызск уверенно выбирается из провала девяностых. Он устоял во время триумфального "парада суверенитетов" и сохранил естественное триединство Харцызск плюс Зугрэс плюс Иловайск. Только плюс и никаких минусов. Разом и батька лупцевать сподручней.

   А батька у нас почти всегда, если не в хмелю реформ, так в гневе новаций. Но это к слову, всякая власть от Бога и крушить её занятие неблагодарное, бессмысленное, куда разумнее договариваться.

   Существует и полумистическое объяснение живучести этого региона и его, пусть и относительного, однако ж, благополучия. Может, изрядная часть удачи сокрыта в названии города? Точнее, в его незыблемости.

   Всякое имя даётся отчасти и свыше, и менять его занятие крайне ответственное, а то и опасное. Не слишком разумно было покушаться на столь чудные и славные имена, как Тверь, Набережные Челны, Самара, Владикавказ, Пермь, Нижний Новгород. Всё равно, что глядя на себя в зеркало сокрушаться: эх, не тем макаром ухо выросло - и хрясь его топором!

   Случались и курьёзы. Александровскую слободу прозвали Юзовкой в честь предприимчивого англичанина Хьюза, что построил здесь металлургический завод, а потом в честь уже этого завода переименовали в Сталино, от слова "сталь". Когда-то и Троцком успел город побыть. Но все вожди оказались последними негодяями и срочно изобрели звонкое, благозвучное

   - Донецк. Надеюсь, уже навечно.

   А Харцызск провидение уберегло от чиновничьего словоблудия. Кимирченовском или Карло-Либкнехтовском мы, слава Богу, не стали. Сохранили дремучее, степное прозвище. Пошло оно от харцызов, степных разбойников, что рыли норы на склонах Зуйгоры (когда она ещё была горою, а не шахтою) и взымали дань со всякого путника, будь магометанин, православный или такая ж нехристь разбойничья. Странствуешь вдоль прелестной речушки с вкусным названием Крынка чумацким шляхом - плати!

   Уму непостижимо, как бдительная советская власть умудрилась проглядеть это возмутительное название, позорящее ставное прошлое трудового народа. Ведь в переводе с тюркского - Разбой-град, а то и Бандитск.

   Но знающие люди говорят, что беззаботно менять имя не стоит, к беде это, к лишениям. И лишать старинного звучания какой-нибудь Козий Брод так же кощунственно, как покушаться на священное имясловие Киева или Москвы. И ещё Харцызску повезло, что руководили им преимущественно толковые люди. Дельные, сметливые, напористые. И цеха возводили внушительные, и заботились, чтобы работники этих цехов проживали в хороших домах на чистых, ухоженных улицах. Чтобы большую часть года городок утопал в зелени, а меньшую - не замерзал среди распутицы, под тиском заносчивых степных ветров. Всем миром возвели чудесный парк, награждённый дипломом ВДНХ, наладили троллейбусное сообщение; не забывали о пристойном содержании школ, магазинов, дворцах культуры, библиотек и краеведческого музея. Есть несколько профилакториев, мощные больничные комплексы, бассейны, спортзалы, и по части ресторанов и танцплощадок с кафешками сроду напряжёнки не наблюдалось. И храм, конечно, возвели.

   Иловайский железнодорожный вокзал отгрохали - загляденье. Чуть не памятник архитектуры. Говорят, Брежнев планировал тут провести совещание с активом области во время путешествия в Баку, вот за год всего и возвели красивейший комплекс, в котором всё население Иловайска от дождя укрыться может. Да, знавали мы времена и славные, и занимательные, и просто замечательные.

   Зугрэсовские электростанции всегда были ревным узлом единой энергосистемы. По трубам, выпущенным в Харцызске, газ с Ямала добегает до Европы, а на харцыских канатах держится Останкинская башня. И в лютый пожар 2000 года устояла.

   В общем, есть чем гордиться и лишь полный лодырь не найдёт где на жизнь заработать. То стремительно, то кропотливо набирал силу большой Харцызск, но всегда жил в ладу с веком и благополучно пережил все смутные времена. И с начальством исключительно везло, это стоит повторить.

   Но и на старуху бывает проруха. Что поделаешь, не терпит начальство, когда частные лица бесцеремонно и настырно вмешиваются в глобальные решения текущих вопросов. Когда на фоне громадья планов и сквозь гул победных реляций вдруг пробивается чей-то несанкционированный голос и возникает нездоровая кутерьма.

   Ёрничаю конечно, но разве мы не устали повторять присказку, что инициатива наказуема? Разве наше общество динамичным, демократическим, мощным социальным организмом?.. Когда человека принуждают гордиться ролью винтика в казённой машине, он бодро отвечает: рад стараться! - но ложь и апатия становятся нормой жизни. А что за радость от нестарания?..

   Власть, не подкреплённая частной инициативой граждан, рано или поздно, а непременно уляжется в гроб с кистями и сама себя накроет крышкой с золочёной надписью "Светлое будущее". Умное государство всемерно поддерживает любое предпринимательство, от кого бы оно ни исходило и в стране царит разумный порядок, благоденствие, доброта. И достаток.

   Не станем утруждать себя подборкой исторических примеров.

   Однажды в г. Генте бельгийский профессор восхищённо-почтительно заметит: "Вас, месье Шматков, дома, наверное, на руках носят, в вашем небольшом городке?" - "Ага, на кулаках", - невесело отшутится доктор. И бельгиец сочтёт, что это вероятно, грубоватый славянский юмор.

   Юмор у нас действительно порой жестковатый. Зачастую кошмарно жестковатый.

   Когда в 1978 году Облздрав позволил Николаю Павловичу принимать у себя в отделении пациентов с онкологическими заболеваниями, доктор Шматков переполошил всех окрестных хозяйственников, душу из них вынул вместе со стройматериалами, нарушил три воза инструкций и законов, но расширил хирургическое отделение до 60 коек и даже балконы превратил в палаты. Люди-то прибывали и прибывали. Со всех концов Союза. Они плакали, умоляли, готовы были оплатить любые расходы: отступать им было некуда, - позади могильная яма.

   Вот и доктор Шматков взял да и решил, что ему тоже некуда отступать, что он просто обязан построить на своей малой родине современную клинику, где его идеи и разработки по части практической лимфологии станут самой настоящей панацеей для многих тысяч людей.

   Разумеется, о приватной практике, а тем паче клинике, в те годы и мечтать было нельзя. Речь шла о создании государственного центра лимфологии, а основанием для такого дерзкого шага служила научная, практическая, подвижническая деятельность доктора Шматкова.

   Разве он мог предположить, что мытарства растянутся почти на двадцать лет? Что будет, будет такая чудо-клиника, только построить её придётся самому. Примерно так, как создавал он свои уникальные аппараты - впрягаешься и тащишь воз. Отвлекаясь на операции и прочие профессиональные обязанности хирурга. Наверное, по-другому у нас и не бывает, увы.

   Но тогда он был преисполнен самых радужных и самых наивных надежд. В тесном кабинетике появился самодельный плакат, он гласил: "Жизнь коротка, путь искусства долог, удобный случай проходящ, опыт обманчив, суждения трудны. Потому не только сам врач обязан применять на практике необходимое, но и больной, и окружающие, и все обстоятельства должны способствовать врачу в его деятельности",

   Изречение Гиппократа. Изгоняя хворь - исцеляй человека, не замыкайся на одном органе, лечи весь организм. А весь человек - это ещё и душа. И потому врач обязан воспринимать каждого пациента, как близкого и родного ему человека. И врачу небезразлично, в какой палате лежит его пациент, что он ест, кто ухаживает за ним и даже каким воздухом он дышит и чем заняты мысли. Лечение и выхаживание - суть нераздельны. Тяжкий крест, величайшее из искусств.

   Что такое застой, судьбоносные годы "развитого социализма"? - Это когда на торжественном собрании, посвящённом дню медицинского работника, руководитель города вместе со свитой пышно превозносит достижения нашего земляка, хирурга-новатора, изобретателя и рационализатора, - а на следующий день вызывает "на ковёр" редактора, написавшего хвалебную и трогательно-правдивую статью об истинно земском докторе, и устраивает журналисту истерическую взбучку.

   - Куда подпрягаетесь, работник пера и чернильницы? Что пропагандируете? Мало, что этот... самородок, гений непризнанный, оперирует на грани дозволенного, если не за гранью, приборы какие-то изобретает, вавилонское столпотворение в больнице организовал, так ещё и клинику отдельную требовать начал. Обычный скальпель его уже не устраивает, плазменный японский подавай. Если и впрямь ума палата - езжай себе в столицы, там научные институты имеются - дерзай! А мутить воду в рабочем городе, где и так проблем хватает, это знаете ли... Ломоносов пешком двинул в первопрестольную, вот и этому скатертью дорога, тем более, зовут, на симпозиумы, видите ли, приглашают... Прекратите восхваление!

   - Но ведь он излечивает безнадёжных больных, - возражал почтительно журналист, - а все под богом ходим.

   - Положите на стол партбилет и ходите себе хоть под богом, хоть под чёртом! - окончательно выходил из себя высокий чин. - Распоясалась интеллигенция, придётся напомнить, что трудовой народ лечить надо, а не... эксперименты ставить.

   Не ручаюсь что дословно, но примерно так. А при встрече Николаю Павловичу бодро жали руку и сочувственно кивали, выслушивая его горячечные речи. Обещали принять самое деятельное участие в делах по созданию лимфоцентра, охотно соглашались, что вопрос насущный и решать его надо на государственном уровне.

   Слова, слова... Как много помпезных, правильных, тщательно подобранных слов звучало в те времена. Доклад на полчаса - не доклад, несолидно, так, выступление. Словами лакировали трухлые доски и замазывали щели, словами прикрывали расползающиеся пятна гнили и убеждали самих себя, что в нашей коммуналке прекрасно и благочинно. Но самый популярный тост в любом застолье - за успех нашего безнадёжного дела! И горечь в нём, и бесшабашность и феерическая смесь лукавства с наивностью - авось да вывезет?

   А дела у доктора Шматкова медленно, тяжко, однако шли в гору. И за каждым успехом, за каждым малым и большим достижением - упорный, самоотверженный, кропотливый труд. Зачастую подвижнический, который в сердцах и неблагодарным обзовёшь. Многих чинов его упорство раздражало. Не такой, как все, этот Шматков, неравнодушный, неробкий, несгибаемый, неординарный. Беспокойный человек, неподатливый. Никто не спорт, что деятельный, но чем оно ещё обернётся, кто знает, кто знает. Тише едешь, знаете, целее будешь.

   "Мы ждём перемен!" - уже горланили под гитару чуть не в каждой подворотне, вздыхали едва ли не каждой кухоньке, вслушиваясь в хрипение "голоса" из приёмника. Бурлила Польша, нечто жуткое разгоралось в Афганистане, Британия победоносно возвращала Фолькленды, а наши бравые лётчики пускали на дно Японского моря пассажирский лайнер с сотнями безвинных пассажиров. Ишь, разлетались...

   - А в Москве всё хоронили и хоронили вождей, чуть не конвейер работал, каждый год слетаются на поминки очередного генсека президенты и кололи со всего мира.

   Никто не решался, не осмеливался произнести вслух, что державу хороним. Что дошли до ручки, дальше некуда, всё превратилось в фарс и показуху - экономика, идеология, культура, воспитание, здравоохранение, политика. Дальше будут Чернобыль, Карабах, "Адмирал Нахимов" - под ясным небом два трезвых капитана при исправном навигационном оборудовании умудрились столкнуть два судна в открытом море - и трагедия Афгана грозным эхом покатится вдоль границ "нерушимого" Союза, обрастая стрелковым оружием и выплёскивая реки крови. Мы боялись в это верить и предчувствовали, что трагедии уже не избежать. Мы разучились смело идти "на вы".

   Лет пятнадцать держава конвульсивно захлёбывалась от слов. А кто же работал? Вспомните, как пламенно и крамольно превозносили тогда всяких одиночек - "архангельских мужиков", офтальмолога Фёдорова, костоправа Касьяна, тренера Лобановского, барда Высоцкого. На фоне всеобщей апатии и безнадёги их энтузиазм выглядел как-то особенно ярко и убедительно. А один чудак видя, что гибнет Аральское море, вообще поселился в песках и начал в одиночку возводить грандиозные дамбы, чтобы пробивался к несчастному морю пусть единый, а ручеёк амударьинский. И за несколько лет сделал так поразительно много, что его не решились ни судить, ни упрятать в психушку. Ладно, пусть строит.

   И в Донбассе нашлись, конечно, такие люди. Не взирая на откровенную опалу, на обидные нападки, на чиновничьи издевательства и мутные потоки молвы, доктор Шматков упрямо и самоотверженно создавал свою школу, свою клинику, и не помышлял бросить эти безнадёжные проекты, махнуть рукой да и податься в столичные светила. Наверное тоже предчувствовал, что состояться по настоящему - веско, ярко, плодотворно - ему суждено на родной земле. Почти что чудо совершить - именно здесь, в красивейшем и запущенном крае донецком.

   Редакция московского журнала "Изобретатель и рационализатор" обратилась к Е.Чазову, знаменитому и влиятельному врачу, персональному врачу пяти генсеков, от Хрущева до Горбачева. - "Сугубо конкурентный вопрос. Врач из Донецкой области Н.П.Шматков изобрёл эффективный метод лечения ретикулосаркомы. Способ одобрен Минздравом СССР, но не находит широкого применения лишь потому, что никто не хочет изготавливать несложные устройства для его осуществления".

   Е.Чазов твёрдо обещал помочь, однако лимфатическая система нашей страны была наглухо забита бюрократическими шлаками. "Приходите ко мне с изобретателем, думаю, возможности изыщем".

   Минприбор СССР ловко отфутболили настырного дончанина в систему Минмедбиопрома. Нам, дескать, напрягаться с инъекторами некогда, мы оборонные заказы выполняем.

   "Вы, товарищ Шматков, не опускайте крылья, воюйте, стучитесь в Главмединструмент", - ободряла доктора высокопоставленная и сердобольная дама, по должности председатель государственного Комитета по новой медицинской технике. Любопытно, какого стука дожидались сами эти люди, восседавшие в роскошных столичных кабинетах? Наверное, почтительного стука персональных массажистов и педикюрш?.. Неловко даже напоминать для каких целей наняло их общество и предоставила этим вечным труженикам существенные блага.

   Руководство родного Мариупольского (тогда Ждановского) завода технологического оборудования для химико-фармацевтической промышленности даже обиделись и возмутились до глубины души, когда пресса слегка пожурила их за отписки, а медики робко намекнули, что кому-то же надо браться за выпуск инъекторов Шматкова. - Необоснованно наседаете, товарищи! Мы выпускаем таблеточные прессы, моечные, упаковочные, закаточные и ампульные машины, при чём тут какие-то инъекторы?

   Действительно, при чём? А прессы для совестливости и чести Госплан не свёрстывал.

   В Киеве доктору повезло чуть больше. Научно-технический комплекс "Институт сверхтвёрдых металлов" выпустил в 1986 году 15 наборов Шматкова. Пообещал в следующем осилить ещё штук 35. А всего их требовалось 51 тысяча комплектов. На всю страну, уже содрогнувшуюся погожим апрельским утром 1986 года. Уже за стёклами уютных кабинетов с новенькими портретами генсека-перестройщика вовсю потрескивали счётчики Гейгера. Уже тревожно было пить воду и срывать с грядки свежую зелень. От всенародной беды никому укрыться не дано. Ладно, начальник, ты удачно отсиделся в Сочи, йодистые таблеточки с минералкой для профилактики регулярно попиваешь, но трижды проклянёшь свою трусость и бездеятельность, когда у колыбели внука - не приведи Господь, конечно - придётся выслушивать страшный приговор врачей.

   Звезда Чернобыля светит над всеми...

   Прогнозы медиков Запада звучали как приговор: последствия Чернобыльской катастрофы столь угрожающи, что смерть от онкологических заболеваний угрожает 5 миллионам советских граждан.

   Даже спустя пятнадцать лет, когда эти прогнозы сбываются жестоко и неумолимо, мы не желаем в это до конца поверить.

   До конца... Каждый год Донецкая область скудеет на 70 тысяч человеческих жизней. Каждый год одним харцызском меньше.

   Иногда мне кажется, что великая держава умерла в приёмной того министра, что благодушно советовал записаться к нему на приём с этим любопытным доктором из провинции. Как старушка на семьдесят третьем году жизни. Тихо так скончалась среди великолепия карельской берёзки и малинового плюша. Царствие небесное, старушка! Сразу на высший приём попала.

   Изыскать ресурсы для изготовления 50 тысяч наборов Шматкова так и не удалось. Зато исправно выпускались до самой кончины бесполезные и никому не нужные дозаторы МИЛГ-2, ДЛТН-2,ДЛВ-1. Громоздкие, неэффективные, зато соответствующие ГОСТу.

   За просчёты тех, кто руководил страной в восьмидесятые, придётся рассчитываться трём-четырём поколениям. Уже сейчас в неблагополучных районах люди не доживают до 60 лет, до обычной пенсии не доживают. Это уже не плата за апатию - это расплата за грехи. Гражданская смута в застоявшемся обществе оказалась пострашнее фронтовых будней. Эх, был ты, дед, сыном Отечества, бойцом в едином строю, победителем был, а нынче никому ненужный и грязный старик у мусорного бака. Пусть хоть с объедками тебе повезёт, бывай, счастливо!

   История жестоко взыскивает долги, с процентами. В далёком 1919 году Михаил Афанасьевич Булгаков написал провидческие строки: "Нет, страны, которая не имела бы героев и преступно думать будто Родина умерла. Но безумство последних лет толкнуло нас на страшный путь и нет нам остановки, нет передышки. Мы начали пить чашу наказания и выпьем её до дна.

   Там, на Западе, будут сверкать бесчисленные электрические огни, там будут строить, печатать, исследовать, учиться... А мы... Мы будем драться, мы будем завоёвывать собственные столицы. И война кончится.

   Нужно будет платить за прошлое неимоверным трудом, суровой бедностью жизни. Платить и в переносном, и в буквальном смысле.

   И мы выплатим.

   И мы, представители неудачливого поколения, умирая ещё в чине жалких банкротов, будем вынуждены сказать детям:

   - Платите, платите честно и вечно помните социальную революцию!"

   За уютные норки счастливчиков, везунчиков и ловкачей в порушенной стране, расплачиваться придётся их детям и внукам. Внучка Сталина зарабатывает на хлеб официанткой в США, там же тихо доживает сын Хрущева. Дочь Брежнева скончалась в алкогольном безумии и похоронить было некому...

   За подлость дедов - внуки платят втройне, проверено. Так что платите, платите, господа - не суровьте Неизбежность.

   Платите праведными и неустанными трудами - иной валюты у Истории нет.

   Трудовой стаж доктора Шматкова насчитывает уже полвека. В пятидесятые годы он был крепким мастеровым и технарём на флоте. В шестидесятые почти образцовым студентом и надёжным флагманским врачом. В семидесятые стал видным хирургом и учёным. Восьмидесятые потратил на совершенствование своих методик и отработку сложнейших операций. В девяностые таки выстроил свою клинику, чуть не скальпелем выстроил, но мечте не изменил. Заработал неизлечимую болезнь - сахарный диабет. Колется трижды в день инсулином, так поддерживая свое оставшееся существование.

   Доктор Шматков из тех, кто платит честно. Подвижнически. Не обращая внимания на прохвостов и бездельников, что в смутные времена набивают карманы в обездоленной земле.

   Дороги грехи наши, золотом не откупиться.